— Когда ставят такой диагноз, меняется в жизни многое. Как конкретно у тебя это было?

— Вообще с ног на голову всё, да. Просто земля уходит из-под ног. Всё началось с родинки. Её выжгли. Делать этого было нельзя. Часть опухоли осталась внутри. Меланома. Потом — рецидивы, операция, снова рецидив. Химия на меланому не действует. Тут либо вырезать сразу всю опухоль, либо плохой финал. Мне назначили таргетную терапию. Температура 41, тебя колбасит две недели. Я зуб сломала от боли во время лихорадки. Год так прожила. Потом лечение перестало работать, и она просочилась в лимфоузлы. Паника, истерика. Теперь я третий год на иммунотерапии. Каждые три недели — анализы. Иногда накатывает… как всё надоело. А потом думаешь, ну и ладно, зато живая.

— А почему было плохо? Не только из-за болезни?

— Работала на складе — любимая работа, люди не мешали. С болезнью пришлось уйти. И ты остаёшься наедине с собой и со страхом. Тут очень помог ваш фонд. Когда было плохо-плохо, стала ходить на встречи. Там все такие же, с таким же диагнозом. И все — живые. Весёлые. И ты понимаешь: люди же живут как-то. Значит и я смогу. Можно.

— Ты нашла силы не просто жить, а уйти в эмоционально тяжёлую работу — в приют для собак. Почему?

— Если бы не болела, не пошла бы. Это энергозатратно. Я бы не вышла из зоны комфорта. Помогала бы издалека, как раньше, до болезни. А чтобы вот так нырнуть в этот… хаос… Нет. Болезнь всё перекроила. У меня есть подруга-руководитель, наш локомотив. Мы занимаемся не просто кормлением, а системной работой: отлов, стерилизация, пристройство. Мы хотим, чтобы собак на улице не было. Они должны жить в домах.

— А деньги? На складе было спокойнее и зарплата в разы больше.

— Да, было бы спокойнее сидеть на складе, вечерами делать украшения. Но от этого в городе ничего не поменяется. И собаки под кустами не закончатся. А у нас — закончатся. У нас есть свет в конце туннеля. Это моя цель. Чтобы было комфортно в этом городе жить, где у каждой собаки есть дом.

— Не жалеешь себя? Ведь лечение продолжается.

— Жалею иногда, — смеётся. — Но нас, таких, в городе — немного. Хотелось бы побольше зарплату и поменьше нервотрёпки. Не все выдерживают. Тяжело. Но уже столько сделано, столько сил вложено. Жалко бросать. Мы видим результат: нам дали территорию, появилась наружная реклама, мэр поддержал. Люди больше стали понимать ответственность перед живым существом. Это уже победа.

— Близкие как отнеслись? Сначала болезнь, потом ты с головой в эту нервную работу.

— Дочка всегда поддерживает. Она у меня отзывчивая, добрая. Лежала в больнице — кормила соседку-бабушку, которой некому было помочь… Наверное, это генетически.

— А больница, куда ты теперь ходишь постоянно, не тяготит?

— У меня была знакомая, которая говорила: «Как ты можешь положительно к больнице относиться? Это же ужасное место!». Да, я только благодаря им и жива. Раньше, проходя мимо, думала: тут умирают. А когда попала внутрь — увидела муравейник жизни. Столько силы и веры! Конечно, кто-то умирает, но и здесь в жизни ведь тоже. А там живут вопреки, а потому жадно.

— Был переломный момент?

— Был. Когда фонд проводил мероприятие в Подгородке. Я познакомилась с Розалией. Она отказалась от лечения, ей сказали, что всё… Мы пошли с ней в церковь на Пасху, с нами ещё две бабушки. Мы с Розалией еле стояли, а они — семьдесят лет, онкология — простояли всю службу как монолиты. Ни разу не присели. А мы тут охаем. И я подумала: что ж я кисну? Нельзя, сколько бы ни осталось, проводить дни в унынии и бесполезности. Надо что-то делать, менять, бежать. Я приехала оттуда другим человеком. И с тех пор — куда зовут: фотосессия, спектакль, интервью дать — я.

— И теперь живешь не для себя, а ради цели?

— Это цель для себя. Хочу, чтобы мне и другим было хорошо здесь, в этом городе. Я делаю это для себя. Когда земля уходит из-под ног, нельзя просто стоять и ждать. Нужно что-то делать. И это «что-то» оказалось спасением — и моим, и, надеюсь, многих тех, у кого нет голоса.